9 главных понятий, помогающих постичь японскую культуру


Основные принципы японской эстетики — макото, сатори, югэн, моно-но аварэ и ваби-саби — изучают во всем мире, чтобы достичь гармонии с собой и природой, проникнуть в «истину вещей» и понять суть недосказанности, быстротечность жизни и просветленное одиночество. Большинство понятий пришли в японскую культуру из дзен-буддизма и в итоге повлияли практически на всё искусство и традиции Японии.

Как принципы японской эстетики помогают в самоанализе, почему с их помощью легче понимать хокку и другие стихи поэтов Японии и как они повлияли на литературу, чайные церемонии и живопись японцев? «Бумага» поговорила с японоведкой Лиалой Хронопуло, которая 9 декабря прочла об этом лекцию в ресторане Robata bar.

Лиала Хронопуло

доцент кафедры японоведения СПбГУ

Как возникли принципы японской эстетики и что это такое

— Принципы эстетики сформировались в Японии в эпоху Средневековья. Это общие представления о канонах красоты и об отношении к ним в искусстве, которые дополняли друг друга по мере появления и сосуществуют до сих пор. Они повлияли на то, каким стало искусство Японии, как оно развивалось и как отразилось на менталитете японцев.

Эти принципы сложны для понимания неподготовленным человеком, поэтому их лучше всего рассматривать на отдельных примерах. Например, японский стих — это стих короткой формы, стих иносказаний и символов. Поэты часто говорят с читателями завуалированно, чтобы заставить их рассуждать, расшифровать посыл и интерпретировать истину. Японский стих, как и всё японское искусство, построен на намеках и домысливании.

Нэцкэ – миниатюрная скульптурка

Миниатюрные скульптурки нэцкэ использовались мужчинами для ношения разнообразных предметов. Трубка, кисет или кошелек крепились с помощью нэцкэ к поясу кимоно.

Каждая миниатюрная фигурка несла в себе символические нотки, т.е. что-то означали.

Профессионализм исполнения угадывался в японских скульптурках. Кстати, искусство создания нэцкэ зародилось сравнительно недавно, в 1603 – 1868 года. Этот период времени в Японии носит название Эдо.

Самыми известными мастерами того периода были Доракусай (XVIII век), Сюмин (конец XVIII века), Томотада (XVIII век), Масацугу (XIX век), Гёкумин (XIX век) и другие.

Какие только образы не использовались для создания нэцкэ. И повседневные занятия граждан, и религиозные представления, и образы животных. Мастера любили изображать героев литературных произведений, сказок, знаменитых японских воинов.

Если до XIX века в скульптурках можно было заметить непропорциональность форм и несоответствие действительным образам, то уже позже японские мастера старались более точно изобразить персонажа, передавать его характерные черты. Мир природы стал более привлекательным для профессионалов по изготовлению нэцкэ.

На протяжении многих десятилетий совершенствовалась технология создания миниатюрных фигурок.

Если в начале зарождения такого направления в декоративно-прикладном искусстве Японии в качестве материала чаще использовалось дерево или слоновая кость, то в XIX веке мастера стали применять фарфор, коралл, металл, агат и другие материалы. Деревянные нэцкэ обязательно полировались с помощью порошка из угля, протирались маслом из льна, придавался блеск шелком. Более сложный путь прошел процесс окрашивания фигурок.

Принцип макото: почему «истину вещей» нужно зашифровывать

— Первым из основных принципов японской эстетики, к VIII веку нашей эры, был сформирован макото. Под ним подразумевается отображение в [художественном] произведении сущности вещей. Буквально макото можно перевести как «истина».

Макото, например, ясно представлен в [старейшей] антологии на японском языке «Манъёсю» (другое название — «Собрание мириад листьев» — прим. «Бумаги»), где собраны пятистишия танка и другие, менее популярные стихотворные формы. Позднее о принципе часто писали литературоведы. Его суть объясняют тем, что творец понимает «истину вещей», которую нельзя просто передать словами, и отображает ее в своем произведении, зашифровывая с помощью канонических приемов. Таким образом творец делает читателя или слушателя сотворцом, заставляя его работать сердцем и головой.

Чтобы помочь понять макото, следует привести примеры из японской поэзии:

Меж отвесных скал, среди Цукуба-гор,

Хоть и сильный шум от падающих вод,

Исчезает в глубине вода,

А вот я свою любовь хранить

Буду вечно, милая моя!

(Манъёсю)

На первый взгляд, это лирический стих, который достаточно прост для интерпретации. Вроде бы «истина» (макото) в основе стиха — это признание в любви. Но это, конечно, не совсем так. Важна верная интерпретация, позволяющая разглядеть более глубокие смыслы, которая возможна, если у вас есть «ключи».

Так, в первой строчке используется топоним «Цукуба-горы», который должен породить у читателя цепь ассоциаций. Гора Цукуба — это древнее место, куда приходили влюбленные, чтобы обменяться клятвами в вечной любви: считалось, что поклявшихся там влюбленных не в силах разлучить ни небо, ни люди. Используя этот топоним, поэт подразумевает, что пишет не о мимолетной страсти, а о серьезной любви.

Во второй и третьей строчках говорится о течении. А течет не только вода, но и время. Значит, речь идет не только о любви, но и о разлуке. Таким образом, у читателя рождается цепь ассоциаций: мы поклялись друг другу в искренней любви, время проходит, но даже оно не способно нас разлучить. В итоге у нас появляется стих-клятва, а не просто стих-признание.

Когда дзен-буддизм как мировоззрение стал популярен в Японии, появились и другие эстетические принципы: ваби-саби, сатори, моно-но аварэ и югэн. Они проистекают из религии или формируются под ее влиянием, и в совокупности с макото, которое появилось раньше, представляют собой основные принципы японской эстетики.

9 главных понятий, помогающих постичь японскую культуру

Очарование вещей, печаль одиночества, приглушенность на грани исчезновения красок и звуков, следы времени, вечное в текущем, сломанная ветка и другие красивые метафоры, которыми еле-еле можно объяснить непереводимые японские слова

Автор Елена Дьяконова

Предуведомление. Точных определений рассмотренных ниже понятий не существует, они, как и другие представления, возникшие в Японии в Средневековье, расплывчаты, плохо формулируются, но ясно ощущаются. Перевести их одним словом невозможно. Европейское сознание требует ясной логики, четких формулировок, а японское скорее погружает свои понятия в тень, относится к ним более потаенно, интимно. Отсюда множество интерпретаций, с одной стороны, с другой — отсутствие каких бы то ни было пояснений, кроме метафорически-загадочных.

Кацусика Хокусай. 1830–1850 годы © The Library of Congress

物の哀れ 

Моно-но аварэ — буквально «очарование вещей». Понятие, пронизавшее всю историю классической словесности, сложилось к Х веку. Хорошо восстанавливается из синхронных средневековых текстов: прозы, стихов, эссе. Понятие «вещи» нужно в данном случае толковать расширительно: вещи — это не только предметы этого мира, но и чувства людей, и сами люди. Аварэ — «печальное очарование», возникающее при взгляде на «вещи мира», главное свойство которых — бренность и изменчивость. Печальное очарование вещей связано во многом с осознанием бренности, мимолетности жизни, с ее ненадежной, временной природой. Если бы жизнь не была так мимолетна, то в ней не было бы очарования — так написала в ХI веке знаменитая писательница. Моно-но аварэ связано еще и с необычайной чувствитель­ностью, которая культивировалась в классическую эпоху Хэйан (IХ–ХII века), умением улавливать тончайшие токи жизни. Одна поэтесса писала, что слышит шуршание крови, бегущей по ее жилам, слышит, как опадают лепестки сакуры. Аварэ означало возглас, передаваемый междометием «ах!», затем приобрело значение «очарование». Другие авторы считают аварэ ритуальным возгласом: «аварэ!» — так вскрикивали в важнейшие моменты действ и представлений древней религии синто.

Кацусика Хокусай. Игроки. 1830–1850 годы © The Library of Congress

無常

Мудзё — «эфемерность», «бренность», «изменчивость». Понятие, сложившееся в раннее Средневековье под влиянием буддизма, особенное состояние души, когда человек остро ощущает быстротечность времени, хрупкость и изменчивость каждого момента бытия. Мгновение переживается как что-то ускользающее из рук. Время уносит людей, чувства, разрушает дворцы и хижины, изменяет очертания морского берега — эта мысль не нова, новое — в отношении японцев к течению времени как к чему-то переживаемому трагически. Эфемерность, бренность становится одной из главных категорий японской культуры на многие столетия, категория эта меняется — в ХVII веке она принимает форму укиё, «плывущего мира», художники гравюры, которые этот мир изображали, свои произведения называли картинами плывущего мира. В ХVIII–ХIХ веках возникают литературные жанры — «повествования о плывущем мире». Бренность в это время воспринимается уже не так трагически, над ней подсмеиваются, один крупный писатель этого времени заметил: «Да, мы все уплываем, но весело, как тыква, подпрыгивающая на волнах».

Кацусика Хокусай. Цветок и бутон. 1830–1850 годы © The Library of Congress

寂び侘び

Саби/ваби. Саби — понятие средневековой эстетики, может быть описано как «печаль одиночества», «бедность», «пресность», «слабость», «безмятежность», «тень», «приглушенность на грани исчезновения красок и звуков», «отрешенность». Все эти определения приблизительно описывают круг значений, но не раскрывают его полностью. Слово это встречается еще в VIII веке в первой поэтической антологии японцев «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»). Поэт Фудзивара-но Тосинари в ХII веке уже использовал это слово. В одном его пятистишии-танка есть образ: «замерзший чахлый тростник на морском берегу», который считается ранним воплощением саби. Однако эстетика саби в ее нынешнем виде создана была в ХVII веке поэтом хайку Мацуо Басё и его учениками. Так и хочется написать, что они сформулировали принципы этой эстетики, но это не так — скорее они умели навеять ощущение одиночества, печали, отрешенности от мирской суеты в духе философии дзен-буддизма.

Оказала влияние и философия отшельничества, удаления от мира, одинокой аскетичной жизни в горах, бедной, но внутренне сосредоточенной, — но и эта внятная философия не все объясняет. Ничего определенного сказано или записано не было — в этом и состоит загадка поэтики саби/ваби. Когда у поэта Мацуо Басё спросили, что такое саби, он ответил, что представляет себе старого человека, надевающего парадные одежды, чтобы отправиться во дворец. Басё никогда не давал четких определений, он изъяснялся метафорически, роняя загадочные фразы, полные скрытых смыслов, которые затем его ученики интерпретировали. Саби трудно уловить, в него нельзя ткнуть пальцем, оно скорее разлито в воздухе. Саби иногда описывается как «красота древности». Ваби — это другая сторона саби; для его описания можно выбрать слово «опрощение». Если нанизывать определения, то подойдут слова «бедность», «скромность», «скудость» (в том числе и скудость слов для изображения чего-либо), «пресность», «одиночество странника в пути», «тишина, в которой слышны редкие звуки — капли, падающие в чан с водой». Отсутствие пафоса, сознательный примитивизм — это тоже ваби. Отчасти определения ваби совпадают с определением саби, — с другой стороны, это разные вещи, эти понятия двоятся. В чайной церемонии, например, саби отчасти воплощено в понятии нарэ — «патина», «следы времени».

Кацусика Хокусай. Чашка. 1830–1850 годы © The Library of Congress

慣れ

Нарэ — «патина», «следы времени». В рамках эстетики нарэ ценится, например, камень нефрит, в глубине которого содержится легкая муть, густой тусклый блеск, «как будто в глубине его застыл кусок старинного воздуха», как писал один знаменитый писатель. В этой системе координат прозрачность хрусталя не ценится: ясность, блеск не располагают к мечтательности. Японская бумага, которую делают ручным способом в деревнях, также не блестит, ее рыхлая поверхность мягко поглощает лучи света, «подобно пушистой поверхности рыхлого снега». Налет древности, патина, темнота сгустившегося времени воплощены в темной — черной и темно-красной — лаковой посуде. Ценится то, что «имеет глубинную тень, а не поверхностную ясность». Нарэ — легкая засаленность вещей: посуды, мебели, одежды — происходит оттого, что ее часто трогают руками и от них остается слабый налет жира, который, впитываясь, создает особую теплоту, мутность. Тусклый глянец посуды, мутный темный цвет японского мармелада ёкан, воспетый чудесным писателем Нацумэ Сосэки в его воспоминаниях о детстве «Изголовье из травы», в полутемных помещениях японских ресторанов навевают именно то ощущение наслоений темноты, которого и добивается искусный художник.

Кацусика Хокусай. Бамбук. 1830–1850 годы © The Library of Congress

幽玄

Югэн — «скрытая красота», «таинственная красота». Самое загадочное понятие японской эстетики, трудно поддающееся расшифровке. Известно, что слово это пришло из китайских философских сочинений, где означало «глубокий», «неясный», «таинственный». Югэн часто понимается как внерациональное постижение печальной красоты мира и человеческих чувств. В поэзии пятистиший-танка словом «югэн» описывался глубинный смысл стихотворения, о котором следует догадываться, при прочтении текст почти не дает разгадок. Поэт ХIII века Фудзивара-но Тэйка в своем учении предлагает буддийскую категорию сатори — «озарение» для постижения скрытой красоты, озарение достигается высочайшей концентрацией духа, это внезапное интуитивное постижение сути вещей. Югэн — это то, что скрыто под словами, то, что, например, актер театра но Но (с яп. «мастерство, умение, талант») — один из видов японского драматического театра. может извлечь из текста пьесы. Дзэами, создатель театра но, унаследовал это слово от поэтов, он писал, что «югэн — это тонкие тени бамбука на бамбуке». Дзэами в знаменитом трактате «Заметки о цветке стиля» (ХV век), сложнейшем сочинении о театре, где раскрываются тайны актерского искусства, писал, что, например, «снег в серебряной чашке» — это цветок спокойствия, тишины, умиротворенности, игра актера может раскрыть этот цветок, который в обычном состоянии не виден. Скрытая, труднодостижимая красота ценится в рамках эстетики югэн больше, чем красота очевидная, открытая, смелая.

Кацусика Хокусай. Кошка, чистящая когти. Около 1850 года © The Library of Congress

不易流行

Фуэки-рюко — «вечное — текущее» или «вечное в текущем». В поэзии трехстиший-хайку фуэки-рюко — это ощущение постоянства и незыблемости вечного в непрерывно меняющемся мире, это и незыблемость поэтической традиции, неразрывно связанной с изменчивостью форм, это глубокое осознание того, что вечное слито с текущим. Всеобщий, «космический» план соотносит стихотворение с миром природы, с круговращением времен года в самом широком смысле. Есть еще один план в стихотворении — конкретный, предметный, осязаемый мир четко обрисованных, а точнее, названных вещей. Поэт Такахама Кёси в ХХ веке писал: «В поэзии нет места лишним словам о предметах и явлениях, они привлекают человеческие сердца простыми звуками». Отличия «вечного» и «текучего» порой выявляются не сразу. Оба элемента не должны автоматически вытекать один из другого, иначе между ними не будет напряжения. В то же время «они не должны быть совершенно независимыми; перекликаясь друг с другом, они должны порождать одинаковые обертоны, ассоциации». Единство этих двух начал и составляет смысл стихотворения.

Кацусика Хокусай. Белка-летяга. Около 1850 года © Ronin Gallery

Сиори — некогда это слово означало «сломанную ветку», то есть знак, указывающий путь в лесу, затем «закладку в книге», есть и буквальное значение «гибкость». Cиори — состояние духовной сосредоточенности, необходимое для постижения глубинного смысла явлений. Ученик Басё поэт Кёрай писал, что сиори следует понимать как «сострадание», «печаль», «жалость», вместе с тем оно не выражается ни содержанием стихотворения, ни словами, ни приемами, чувство сиори не может быть передано обычным образом, а заключено в подтексте (ёдзё), который раскрывается через ассоциации. «Это то, о чем трудно сказать словами и написать кистью» — слова Кёрая.

Кацусика Хокусай. Огурец и баклажан. 1830–1850 годы © The Library of Congress

渋み

Сибуми — тип и ощущение красоты, возникшее в ХIV веке, ассоциируется с вязким терпким вкусом хурмы. Когда говорят о сибуми, вспоминают также горьковатый вкус зеленого чая. Сибуми трудно для осмысления, это ощущение просто приходит к человеку без долгих объяснений. Сибуми передает ощущение терпкой горечи бытия, простоту, мужественность, отказ от красивости, необработанность формы, изначальное несовершенство. Например, ценятся чашки для чайной церемонии, в которых ощущается первозданное естество глины, из которой она сделана, они могут быть похожи на раковины, на куски дерева, словно найденные на берегу моря. Человек, чайная чашка, меч, одежда, стихотворение, картина могут быть сибуй. В тексте сибуй может выражаться в недосказанности, отсутствии лишних, «красивых» слов. Сибуй воплощается через простоту, приближенность к природе, отсутствие «сделанности». Сибуми — это высшая мера красоты и похвалы красоте. Некоторые авторы определяют сибуми как «совершенство без усилий», как спокойствие, «простоту духа». Сибуми не нужно постигать, оно является само. Сибуми — это не понимание, а просто знание без усилий, это «красноречивое молчание». Один автор считал, что свободный полет птицы в воздухе может быть сибуми. 

Принцип моно-но аварэ: как понять быстротечность жизни

— Моно-но аварэ (рубеж X–XII веков) означает «печальное очарование вещей». Это понятие подразумевает, что каждому предмету, явлению присуще свое особое, неповторимое очарование, эстетическая ценность, которая, как правило, скрыта, не лежит на поверхности, и обнаружить ее помогают прирожденная чувствительность и обладание изящным вкусом.

Моно-но аварэ покрыто дымкой недолговечности, эфемерности всего сущего, чему учит дзен-буддизм: и женская красота, и жизнь человека, и жизнь цветка конечны. Эстетический принцип подразумевает, что нужно успеть всё это уловить и отразить вокруг себя, выйдя в состояние «просветленного ума».

В рамках моно-но аварэ, например, написан первый роман в японской литературе «Хикару Гэндзи-моногатари», или «Повесть о блистательном принце Гэндзи» (XI век н. э.), его автор — придворная дама и буддистка под псевдонимом Мурасаки Сикибу. В романе показана недолговечная привязанность красавца-принца к самым разным женщинам. Он страдает от того, что причиняет им страдания, но осознает, что это карма, а чувства и эмоции не могут быть вечными: принц влюбляется в одну сегодня, а в другую — завтра. Каждая глава посвящена одной любовной истории и в каждой из них присутствует принцип моно-но аварэ.

Ки-но Цураюки

* * * Как сквозь туман, вишневые цветы На горных склонах раннею весною Белеют вдалеке, Так промелькнула ты, Но сердце все полно тобою!
* * * Если сожалеешь о разлуке, Значит, не прошла еще любовь, Только знать хочу: когда навек уйдешь Облаком в чужую даль, какие муки Ты оставишь сердцу моему?

* * * И днем и ночью Любовался я… О сливы лепестки, когда же вы успели. Не пожалев меня, так быстро облететь, Что не заметил я печальной перемены?

* * * Туман весенний, для чего ты скрыл Цветы вишневые, что ныне облетают На склонах гор? Не только блеск нам мил, И увяданья миг достоин восхищенья!

* * * Осенний вид не привлекает взора. В горах сейчас не встретишь никого Цветы осыпались… И только листья клена Как ночью золотистая парча

* * * Ты стал другим, иль все такой же ты? Ах, сердца твоего никто не знает! Прошло немало дней, Но вот зато цветы… По-прежнему они благоухают!

* * * Да, сном, и только сном, должны его назвать! И в этом мне пришлось сегодня убедиться: Мир — только сон… А я-то думал — явь, Я думал — это жизнь, а это снится…

Ки́-но Цураю́ки (яп. 紀貫之 ок. 866—945 или 946) — талантливый японский поэт и прозаик, литератор эпохи Хэйан, потомок старинного рода.. Писал в жанре танка. Один из 36 бессмертных поэтов. Цураюки оказал значительное влияние на развитие японской литературы. В 905 году по приказу правителя Дайго Цураюки возглавил комитет самых известных поэтов того времени. Их произведения вошли в антологию «Кокин- сю». В предисловии к антологии Цураюки высказался о происхождении и сути японской поэзии, а также о ее роли в жизни японцев: «Без всяких усилий движет она сердцами божеств земных и небесных, вызывает сострадание даже у духов умерших существ, невидимых взору…». Цураюки был родоначальником жанра литературного дневника. Также он считается великим мастером экспромта. Стихи его выразительны и лаконичны.

Соку-хоси

* * * Лишь там, где опадает вишни цвет, Хоть и весна, но в воздухе летают Снежинки белые… Но только этот снег Не так легко, как настоящий, тает!

Аривара Нарихира

* * * И встать я не встаю, и спать не спится… И так проходит ночь, и утро настает. Все говорят: «Весна»… А дождь не кончил литься, И я с тоской смотрю, как он идет, идет…

* * * Все дальше милая страна, Что я оставил… Чем дальше, тем желаннее она, И с завистью смотрю, как белая волна Бежит назад к оставленному краю…

* * * Когда она меня спросила: «Не жемчуг ли сверкает на траве?» Тогда в ответ сказать бы сразу мне, Что это лишь роса, И с той росой исчезнуть…

* * * Как будто аромат душистой сливы Мне сохранили эти рукава, Лишь аромат… Но не вернется та, Кого люблю, о ком тоскую…

Аривара-но Нарихира (яп. 在原 業平?, 825 — 9 июля 880) — выдающийся японский поэт и художник, принц по происхождению.

Оно Комати

* * * Печальна жизнь. Удел печальный дан Нам, смертным всем. Иной не знаем доли И что останется? Лишь голубой туман, Что от огня над пеплом встанет в поле.

* * * Он на глазах легко меняет цвет И изменяется внезапно. Цветок неверный он, Изменчивый цветок, Что называют — сердце человека.

* * * Предела нет моей любви и думам, И даже ночью я к тебе иду; Ведь на тропинках сна Меня не видят люди, Никто меня не станет укорять!

* * * Пусть скоро позабудешь ты меня, Но людям ты не говори ни слова… Пусть будет прошлое Казаться легким сном. На этом свете все недолговечно!

* * * Тот ветер, что подул сегодня, Так не похож на ветер прошлых дней Далекой осени, Он много холодней, И вот на рукавах уже дрожат росинки…

* * * Краса цветов так быстро отцвела! И прелесть юности была так быстротечна! Напрасно жизнь прошла… Смотрю на долгий дождь И думаю: как в мире все невечно!

Оно-но Комати (яп. 小野 小町, ок.825-ок. 900) — японская поэтесса, один из шести крупнейших мастеров жанра вака в эпоху Хэйан, входит в Тридцать шесть бессмертных — классический канон японской средневековой поэзии.

Содзё Хэндзё

* * * Ах, к дому моему не отыскать дороги, Тропинки прежние травою заросли За долгий срок, Когда бы ты могла прийти, Когда я ждал тебя, жестокую, напрасно!

Отикоти Мицунэ

* * * Хочу, чтоб знала ты, Что в сердце нет упрека За то, что ты надежду подала, За то, что встречу обещала к сроку, За то, что так жестоко солгала!

* * * Ах, осени туман — он не проходит, Стоит недвижно, а в душе, Где нет и проблеска, Все замерло в тоске, И даже небо дум — не хмурится в заботе.

* * * Когда на старой ветке хаги Осеннею порой Цветы раскрылись вновь, Я понял — прежнюю любовь Еще не позабыло сердце!

* * * Не думаю, что очень долги ночи Осеннею порой, Давно идет молва, Что ночь и осенью покажется короче, Когда любимая твоя — с тобой!

* * * Снег все идет… И вот уже никто Не ходит больше этою тропою,

Мне не найти на ней твоих следов… И чувствам прежним Трудно не угаснуть…

Отикоти-но Мицунэ, японский поэт, литератор эпохи Хэйан. (годы его жизни неизвестны, но он упоминается в 900-920 гг.) — один из четырех известных поэтов, большинство стихов которого были помещены в антологии «Собрание старых и новых песен» («Кокин вакасю») начала Х в., член комитета по составлению этой антологии. В 907 г. сопровождал императора Уда в путешествие к реке Ои (неподалеку от столицы Японии г. Хэйан, ныне г. Киото).

Ки Томонори

* * * Как пояса концы — налево и направо Расходятся сперва, чтоб вместе их связать, Так мы с тобой: Расстанемся — но, право, Лишь для того, чтоб встретиться опять!

* * * Ах, сколько б ни смотрел на вишни лепестки В горах, покрытых дымкою тумана, Не утомится взор! И ты, как те цветы… И любоваться я тобою не устану!

* * * Как тает иней, павший на цветы Расцветших хризантем невдалеке от дома, Где я живу, Так, жизнь, растаешь ты. Исполненная нежною любовью!

* * * Когда я слышу грустный плач сверчка, Печально мне. Легка одежда летом… Ах, не пресытилось ли сердце у тебя? Мне кажется порой, что прежних чувств уж нету…

* * * Что эта жизнь? Исчезнет, как роса! И если б мог ее отдать за встречу С тобой наедине, любимая моя. Я не жалел бы, что ее утрачу!

* * * Такой же аромат и цвет у вишен был… И как тогда, в давно минувший год, Они цветут теперь! Но я уже другой… Прошло немало лет, и я уже не тот…

Ки-но Томонори (яп. 紀 友則?, ок. 845/50 — ок. 904/7)[1] — японский придворный поэт периода Хэйан. Входит в число «Тридцати шести бессмертных поэтов». Один из составителей антологии «Кокинвакасю», хотя и не дожил до её завершения.

Пер. А. Глускиной

Создание поэтических антологий в эпоху Хэйан считалось делом государственной важности. Императоры покровительствовали талантливым поэтам. При дворе и в кругу аристократии повсеместно устраивались поэтические турниры (утаавасэ), традиция их проведения сохранилась и в XX веке. При этом если всё большую популярность получало сочинение стихов собственно на японском, а не китайском языке. Шедевры японской поэзии дошли до нас в поэтическом сборнике «Кокин вакасю» (или «Кокинсю», «Собрание старых и новых японских песен»), составленном в начале X века по указанию императора Дайго, выдающимся поэтом и филологом Ки-но Цураюки. В начале 30-х годов X века составили (по приказу того же Дайго) новый сборник «Синсэн вакасю» («Вновь составленное собрание японских песен»). По распоряжению тэнно Мураками в середине X века была создана очередная поэтическая антология «Госэн вакасю» («Позднее составленное собрание японских песен»). Среди стихотворцев эпохи Хэйан были не только члены императорского дома, но и представители средней и низшей аристократии (таких было большинство).

Принцип югэн: как понять суть недосказанности

— Югэн (XIII–XIV века) — эстетическая категория, буквально означающая таинственность, глубину, сокровенную красоту. Это особая тональность, эмоциональное содержание, находящееся за пределами словесного выражения. В основе югэн лежит интуитивное восприятие сущности объекта — будь то природа или произведение искусства. Югэн подразумевает прелесть недосказанности; ее не может уловить и ощутить человек, лишенный изящного вкуса или душевного покоя.

Для японского искусства югэн очень важен, поскольку считается, что словами невозможно выразить свою эмоцию — можно лишь использовать канонические приемы, чтобы подвести читателя или зрителя к эмоциям, которые он может переживать вместе с творцом.

Веер как произведение японского декоративно-прикладного искусства

Веер также привлек внимание японских мастеров и стал предметом искусства. Веер – сэнсу пришел в Японию, скорее всего, из Китая. И уже японские мастера придали ему свой неповторимый, изящный вид.

Вид веера – утива считается чисто японским изобретением. Это такой веер-лепесток, который изготавливался из цельного куска дерева, затем обтягивался дорогим шелком либо бумагой, на которую наносились красивые рисунки.

Сюжеты рисунков имели разный характер. Японские традиции были видны невооруженным взглядом в каждом таком произведении искусства как веер.

Кстати, японцы создали и такой вариант веера, который использовался и на боевом поприще. Как привило, такой предмет применялся при отдаче указаний на поле боя. Определенный вид отделки сопутствовал данному вееру. Чаще на нем изображался красный круг на желтом фоне с одной стороне, и желтый круг на красном фоне – с другой.

Принцип сатори: как достичь просветленного разума и увидеть подлинную красоту вещей

— Принцип сатори (XVII век) также пришел из дзен-буддизма. Само по себе сатори означает внезапное пробуждение, которое наступает в результате сосредоточения, самоуглубления, медитативной практики. В дзен-буддизме сатори называют погружением в состояние «разума Будды», которое подразумевает отрешение от повседневных проблем, окружающей рутины и посторонних мыслей. В состоянии сатори мы можем разглядеть подлинную природу вещей. Получается, этот принцип близок к интуиции или высшему мигу познания в художественной практике.

Этот эстетический принцип внес в поэзию хокку (трехстишия) в XVII веке всемирно известный японский поэт Мацуо Басё. Он считал, что для достижения сатори нужно слиться с природой и ощутить «одинокость вещей». «Одинокость» — это ни в коем случае не то человеческое одиночество, когда рядом никого нет; это просветленное одиночество природы, живущей и создающей вокруг себя атмосферу, которую можно уловить и отразить в состоянии просветленного ума в стихотворении.

Принцип ваби-саби: что такое сдержанная красота и непритязательная простота

— Ваби-саби (XVII век) — наиболее известный [в России] принцип японской эстетики (возможно, из-за одноименной сети японских кафе). В действительности ваби и саби подразумевают скромную простоту, атмосферу унылости и уединенности природы. Саби — это просветленное одиночество, безличностное отношение к миру, сдержанная красота, гармоничное единство грустного и светлого с общей окраской мягкой грусти, что создает ощущение покоя, отрешенности. Ваби — это «непритязательная простота».

Именно саби, например, проявляется в пятистишии танка или трехстишии хокку. В этом случае в стихе отражают миг, запечатленный в состоянии отрешенного просветленного ума и развернутый в бесконечность.

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине.

(Мацуо Басё)

Это атмосферный стих. Он показывает миг, момент. Но мы бы никогда не заметили этот миг, если бы были загружены повседневными делами. Мацуо Басё здесь уловил момент и запечатлел его навсегда.

Как принципы японской эстетики повлияли на искусство и благодаря чему стали популярны

— Принципы эстетики в Японии отразились не только на поэзии, но и на многих элементах культуры: керамике, чайной церемонии, каллиграфии, монохромной живописи, икебане (искусство компоновки срезанных цветов и веток в специальных сосудах и размещения получившейся композиции в интерьере — прим. «Бумаги») и других искусствах. Они заключаются в намеке, легкости, туманности, а не буйстве и яркости красок.

Чайная церемония, например, тоже дзен-искусство. Приближаясь к чайному домику по уложенной определенным образом дорожке, среди подстриженных определенным образом кустов, мы погружаемся в состояние сатори, «разума Будды». Здесь всё ритуально: и помешивание зеленого чая венчиком, и пустая чайная комната, и традиция наслаждаться керамической посудой. Эстетические принципы здесь направлены на то, чтобы погрузиться в состояние просветления и ощутить атмосферу отрешения от суеты.

На [японскую] монохромную живопись также повлияли эстетические принципы. Она потому монохромная, что цвет и перспективу должно дополнить воображение зрителя. Если вы смотрите на картину, написанную тушью, нужно воображать и понимать изображение, используя свои «ключи». Творцу же в данном случае достаточно два-три удара кисти, чтобы создать нужный эффект.

Начиная с последней трети XIX века, когда Япония стала не такой изолированной страной, как раньше, принципы эстетики начали распространяться за границу. Из-за популярности дзен-буддизма, медитации и сатори как «состояния просветленного ума» в других странах также стали изучать принципы японской эстетики: например, в России открывают школы чайных церемоний, приглашают на лекции японских мастеров по воинскому искусству. Это так далеко от нас, так экзотично. К тому же у людей есть склонность к самоанализу и тяготение к единению с природой, в которых помогают разобраться как раз принципы японской эстетики: они учат отрешаться от посторонних мыслей, искать гармонию и просветление. В них сочетаются простота и изящество.

Как возникла эта книга

Икигай – впервые я столкнулась с этим теперь уже многим известным японским понятием пару лет назад, когда изучала информацию на тему оптимизма. Данным словом обозначается такое состояние человека, когда он видит цель своей жизни и у него есть ради чего жить. Люди с высоким уровнем Икигай, читала я тогда, проживают более полноценную жизнь и знают, зачем они просыпаются по утрам. Кроме того, исследования показали, что такие люди живут дольше, чем те, у кого уровень Икигай ниже. Эта идея тотчас меня заинтересовала. Тот факт, что у японцев есть специальное слово, которым они обозначают чувство осмысленности жизни, привело меня в полный восторг, ведь у нас (в немецком языке – прим. переводчика)

такого слова нет. К тому же, мне показалось весьма логичным, что этого самого Икигай у человека может быть много или мало и он является, по сути, некоей жизненной силой, которая влияет на психическое и физическое здоровье – прямо пропорционально уровню Икигай.

Кто не видит смысла в своем существовании, не знает, для чего он живет и начинает каждый день заново, тот обладает, по логике вещей, меньшей энергией и жаждой жизни, чем другой человек, который нашел для себя смысл жизни и старается наполнять каждый день такими вещами, которые делают саму жизнь полноценной, а его счастливым и удовлетворенным.

Тема зацепила меня с первых секунд знакомства, поэтому я решила не откладывать в долгий ящик и разобраться с ней подробнее. Можно сказать, что именно тот первый раз, когда я прочитала о принципе Икигай, явился сразу и толчком к написанию данной книги.

Как эстетические принципы повлияли на менталитет японцев

— Японцы в большинстве своем — скрытные люди. Они, в отличие, например, от россиян, не выражают свои чувства открыто. В Японии живут по определенным законам и согласно иерархии. «Истина», «сокровенная красота», то есть макото, у них глубоко скрыты, и они открываются лишь близким.

В Японии важны ритуалы: принципы чайной церемонии, каллиграфии, икебаны изучают в кружках при каждой школе. На этих занятиях японцы с ранних лет учатся гармонии с собой и изучают эстетику, приходят к определенным мыслям о молчаливости, скрытности.

Принципы эстетики однозначно помогают японцам в гармонизации чувств и мыслей, в ощущении природы, в сохранении спокойствия (хотя такое спокойствие может быть обусловлено комфортными экономическими условиями). При этом японцы в реальной жизни, например, практически никогда прямо не отказывают — всё это происходит в обертонах, не напрямую. Возможно, японцам труднее в психологическом плане выражать свои чувства и эмоции — однако это мешает не им самим, а тем, кто с ними общается.

Всё это дополняется популярностью в японском обществе традиционных искусств и дзен-буддизма: жители Японии изучают свою религию, учатся надевать кимоно и правильно пить чай, например. То, что является экзотикой для иностранцев, — постоянная часть жизни многих японцев.

За помощь в организации интервью «Бумага» благодарит ресторан Robata Bar на Загородном проспекте, 13. Там еженедельно, по воскресеньям с 13:00 до 17:00, проводится бранч-клуб со шведским столом, а также лекциями и мастер-классами, посвященными культуре Японии.

Архитектура Японии

Долгое время Япония считалась закрытой страной, контакты были только с Китаем и Кореей. Поэтому и развитие их проходило по своему особому пути. Позже когда различные новшества стали проникать на территорию островов, японцы их быстро приспосабливали для себя и переделывали на свой лад. Японский архитектурный стиль представляет собой дома с массивными изогнутыми крышами, позволяющими защититься от постоянно идущих проливных дождей. Настоящим произведением искусства являются императорские дворцы с садами и павильонами.

Из культовых сооружений, встречающихся в Японии, можно выделить сохранившиеся до наших дней деревянные синтоистские храмы, буддийские пагоды и буддийские храмовые комплексы, которые появились в более поздний период истории, когда буддизм проник в страну с материка и был объявлен государственной религией. Деревянные здания, как известно, не долговечны и уязвимы, но в Японии принято воссоздавать постройки в первоначальном виде, поэтому даже после пожаров их строят заново в том виде, в котором их построили в свое время.

Рейтинг
( 1 оценка, среднее 4 из 5 )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: